«Чума» во время пира

ЕВГЕНИЙ ЛУМПОВ.

На прошедшем кинофестивале «Евразия» был показан фильм Адильхана Ержанова «Чума в ауле Каратас».

Однако многие предпочли  погрузиться в шум вокруг фильма и режиссера вместо того, что обсудить саму картину – глубокомысленную и самобытную. А зря, обсудить-то есть что.

‒ Адильхан, на пресс-конференции после фильма, ты сказал, что Чума — это губительная традиционность нашего общества. Насколько утопичным тебе видится ее разрушение?

‒ В самих традициях, возможно, нет ничего плохого, пока эти самые традиции не перестают быть безопасными для общества. Весь парадокс в том, что наше общество, к своему ужасу, вероятно, зиждется на том, что любое другое общество разрушает. К примеру, есть некоторые виды организмов, которые выживают за счет паразитов, и без них уже невозможно. Гомеостаз нашего социума настолько завязан на коррупции и клановости, что без них у нас будет уже другая культура. Какая ‒ неизвестно, но совершенно точно, что прежней уже не будет.

‒ Впревые со времен «Каратаса» у тебя в фильме герой-одиночка ‒ это желание подчеркнуть мотивы Дон Кихота, Чацкого и или это стилистический прием, чтобы указать на мизерность разумного в среде неразумного?

‒ Это структура «Божественной комедии», когда героя проводят сквозь круги ада. Чтоб передать алогичность, надо было противопоставить ей прямолинейную логику героя. Отсюда и такой одиозный персонаж.

‒ Чума, конечно, понятие древнее, но наиболее конкретизированное все-таки средневековьем. В фильме есть его однозначные атрибуты. Как это средневековье роднится с языческим маскарадом, показанным тут же в фильме?

‒ Сейчас принято рассматривать коррупцию и прочие социальные проблемы через призму современного мироустройства, возлагая вину на почивший Союз, или на неразвитую рыночную демократию. Однако если приглядеться, корни любого социума скрыты в генетическом коде, который берет начало не с конкретной даты, будь то средневековье или времена подревнее. Возможно, это совокупность невероятно длительных исторических процессов, последствия которых мы видим сегодня. Их игнорировать бессмысленно. Мне нравится находить ответы в прямой связи с мифологией, в мистической подоплеке ‒ связывая их с реалиями наших дней, картина мне представляется более красивой и… безысходной.

‒ Понятно, что ночное время выбрано в качестве основы не случайно, но не лишило ли это фильм работы с цветом или на сей раз он второстепенен? Хотя и присутствует дозировано.

 ‒ В фильме есть внутренняя семантика цветов, просто они не так ярко выражены, как в тех же «Хозяевах». Доминирует синий, желтый приглушен, присутствует красный, земляной. Эти цвета необязательным образом выражают то, что было задумано на стадии сценария. К примеру, синий был цветом конформизма. Красный цветом бунта. И т. д.

‒ Большое внимание уделено построению мизансцен, в том числе и глубинных. С одной стороны это демонстрирует техническую виртуозность работы, с другой дает ей почти театральную атмосферу. Ты добивался максимальной условности и абстрактности повествования?

‒ Я всегда был уверен, что искусство ‒ это транскрипция реальности. Мы переводили жизнь на язык нашей реальности, потому принципиально было заменить все, абсолютно все, на атрибуты и иероглифы внутреннего пространства Каратаса. Кадр не может быть снят ради выражения диалога, или ради обозначения актера в пространстве. Кадр снимается для воссоздания микрокосма внутри произведения, потому в нем необходимо наполнить каждый сантиметр жизнью настолько, чтобы снимаемое на камеру стало искусством. В противном случае это была бы иллюстрация сюжета, которого в нынешнем сериальном кино полно.

‒ При всей условности и абстрактности повествования в фильме множество конкретных указателей на место и время, вроде «выставочного центра». Что убедило тебя в необходимости подобных акцентов?

‒ Мне кажется, это интересное сочетание действительности и сказки. Ведь я снимаю гротеск не для бегства от реальности, а для выпячивания реальности. Метода карикатуры ‒ преувеличивать, врать, чтоб сказать правду.

‒ Не смотря на обилие атрибутов средневековья и язычества, образный ряд картины строится не только на них. Тут и балбалы, и Ленин, и ТВ ‒ это ведь не просто временной контекст, дабы показать живучесть чумы в веках ‒ намекаешь на необходимость переоценки прошлого для разрушения нынешнего уклада? Или это намек на то, что все нынешнее логично ибо проистекает из хода событий?

‒ У нас волшебное место, потому что феодализм, капитализм, социализм живут, не мешая друг другу, как в Индии соседствуют вероучения разных народов, покорявших страну. От такого сплава рождается эклектика, которая и есть в фильме. Стиль «Чумы» не придуман нами, это то, что есть в культуре. Эклектика и гротеск присутствуют в нашей повседневности, надо только понаблюдать. Переоценка ‒ это уже ответ, которого я не искал в фильме. Если от наблюдаемого рождается необходимость переоценки ‒ что ж, я согласен.

‒ Эстетика насилия в фильме выражена ярче, чем в прежних работах, притом, что ты совсем не большой его поклонник. С чем это связано?

‒ Действительно, в фильме, хоть и на втором плане, отрубают голову, прибивают гвоздями человека к столу, сжигают, умирают от чумы. Но все эти действия носят ритуальный характер. То есть, происходит, как бы игра в насилие. Нет ни крови, ни боли. Есть в тысячный раз повторяемый акт насилия, притом символический, после чего персонажи снова в строю и несут свою ношу. Насилие в фильме подчеркивает цикличность всех процессов в Каратасе. Это никого не пугает, это правила игры и всех все устраивает.

‒ Какой бы не была чума, реальной или метафоричной, методы борьбы с ней всегда крайне радикальны. Ты сам веришь в акимов с новыми программами, в поступательные перемены к лучшему?

‒ Человечество всегда, при всех своих ошибках, упорно и настойчиво улучшается. Это происходит вопреки всем стенаниям пессимистов. Однако в некоторых регионах это делается медленнее, чем в других. Планета Земля как кастрюля, где-то каша подгорает быстро, где-то она еще не закипала. Но то, что каша сварится ‒ это определенно.

‒ Для тебя самого отношение зрителей к картине, в частности их неприятие, непонимание являются показателями той традиционности, о которой идет речь, когда люди даже не воспринимают альтернативную возможность существования?

‒ Я думаю, фильм может не нравиться по многим причинам. Некоторым противна его этика, некоторым эстетика, некоторым все вместе. Предпочитаю думать, что зрители, которым не понравился или понравился фильм, руководствовались только собственным вкусом.

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *